עברית | English | Русский
     
     

ГЛОБАЛЬНЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ ON-LINE ЦЕНТР

Легкости перевода

12.09.2008

Благодаря Мири Литвак израильтяне научились с первого раза произносить фамилию «Пастернак» и познакомились с традициями русской классической литературы.

В этом месяце в доме-музее Марины Цветаевой состоялась встреча с израильской писательницей и переводчиком Мири Литвак.

Мири родилась на Урале, в Израиль приехала подростком. После армии училась в Тель-Авивском университете, затем продолжила образование в Сорбонне. В Израиль из Франции она вернулась магистром театроведения и занялась преподаванием, журналистикой, а также переводами на иврит с французского, английского и, разумеется, с русского. О себе Мири с изрядной долей самокритичности говорит, что она неуч, поскольку не получила лингвистического образования. Тем не менее, именно благодаря ей израильтяне научились с первого раза произносить фамилию «Пастернак» и познакомились с традициями русской классической литературы.

Три романа на иврите — «Русские спят без всего», «А за спиною — солнце» и «Когда стемнеет» принесли ей широкую известность, а в 2006 году— Государственную премию Израиля по литературе.

Мири очень открытый эмоциональный человек. В ее исполнении стихи Цветаевой как на русском, так и на иврите звучали как песня. Писательница рассказала собравшимся о своем творческом пути и ответила на вопросы. После выступления Мири Литвак дала эксклюзивное интервью для Jewish.ru.

В переводческой деятельности существует аксиома, что переводчик должен быть схож с автором оригинала и с самим произведением по духу, по мировоззрению. Чем вас привлекают русские писатели, а особенно, как вы сами отмечаете, поэты Серебряного века?

— Я всегда считала своим родным языком русский. Приехав в Израиль, я думала, что иврит никогда не станет моим. Мне потребовалось много усилий, чтобы выучить его, но даже когда это произошло, я продолжала воспринимать иврит как второй, приобретенный язык. И меня это ощущение постоянно мучило. К тому же, то, что мы пережили в России, коренным израильтянам было неизвестно, незнакомо, чуждо, непонятно. По сей день мне приходится объяснять на пальцах, что такое Россия. И я постоянно ощущала, что многое оставалось невыраженным, было чувство невысказанности. Вот из всех этих переживаний родилась моя первая книга, сборник рассказов. В ней большая доля биографичности. И когда она уже была в типографии, я поняла, что мне нужен эпиграф. Обязательно стихи русского поэта, которого я люблю. Стихи Марины Цветаевой. Но нигде я не могла найти перевода, который хорошо бы звучал на иврите, да и выбирать было особенно не из чего. Переводы Цветаевой на иврит существуют, но их немного, и сделаны они в основном в пятидесятые годы. А у иврита такая особенность, что он очень быстро меняется — соответственно существует иврит старый и молодой. Поэтому переводы того времени уже «не звучат» и с трудом воспринимаются. Тогда мой хороший друг, «покровитель», редактор одного из журналов, где я впервые публиковалась, сказал: «А попробуй сама». Я чуть в обморок не упала. Я никогда не занималась этим профессионально. «Цветаеву переводить? Мне? Это просто кощунство!». Но он настаивал, чтобы я попыталась. И я не знаю, как это случилось, но я решила сделать это для себя, и потихоньку начала переводить, никому не показывая. И все-таки поставила в эпиграф небольшое стихотворение:

Мировое началось во мгле кочевье: Это бродят по ночной земле деревья, Это бродят золотым вином гроздья, Это странствуют из дома в дом звезды, Это реки начинают путь вспять! И мне хочется к тебе на грудь - спать. После выхода книги я продолжала заниматься переводом стихотворений для себя. Потом у меня скопилось их довольно много, и я — опять же с посторонней подачи — решилась опубликовать сборник. Так началась моя эпопея: Цветаева, Пастернак, Блок и Ахматова.

Кто первые читатели ваших переводов, кому вы показываете их для оценки?

— Таких людей нет, и я скажу, почему. Дело в том, что те, кто интересуются творчеством Цветаевой, читают и мыслят по-русски и в большинстве случаев иврит они знают плохо. В моей работе меня очень поддерживают мои родители — люди исключительных способностей и исключительного образования. Они могут подсказать объяснить какие-то вещи, где мне не хватает образования. Но оценить перевод на иврите они неспособны, и я не могу показать им свои работы. А другие близкие люди — «ивритяне», им русская классическая традиция незнакома. Вот поэтому оценка появляется уже после того, как выходит книга.

Есть ли в вашей жизни главное произведение. То есть книга, оказавшая на вас самое сильное влияние?

Да, это «Анна Каренина». Я ее прочитала в возрасте 25 лет, когда я уже знала французский. Даже в некоторых моих произведениях есть мотивы, которые с ней перекликаются. Я считаю, что нет такой ситуации в жизни, которая не была бы отражена в этой книге, и если что-то случается, у меня подсознательно возникают аналогии с тем, как то, или иное событие описывается у Толстого.

Какое произведение вы хотели бы перевести, может быть, даже уже планируете?

— Я бы хотела перевести «Войну и мир». Я считаю, что это моя судьба, поскольку в Израиле нет другого такого переводчика, который знает и русских классиков, и иврит, и французский. Я уже предлагала нескольким издателям, но это книга большого объема, и все пока отмахиваются.

Работая над переводами с русского на иврит, заметили ли вы какие-то интересные особенности при переходе одного языка в другой?

— Да, конечно. Здесь есть несколько моментов: во-первых, в русском преобладают длинные слова, в то время как в иврите слова короткие — два-три слога, четыре бывает очень редко. В русском очень много гласных, в иврите их нет, как нет и дифтонгов. Кроме того, в русском есть склонения и спряжения, чего опять же нет в иврите. Все это приводит к определенным сложностям. При переводе Цветаевой как раз со склонениями и спряжениями проблем не возникало, у нее очень динамичный энергичный ритм. А у Блока, например, наоборот: у него все очень музыкальное, стих строится на переливах между гласными. На иврите подобного эффекта очень сложно добиться, учитывая, что в этом языке гласных на письме вообще не существует. У Блока очень много повторов, как в музыке — все время секунда, даже терций нет. Он создает очень небольшие расстояния между похожими гласными и получается подобие волны. Все это очень сложно, учитывая, что я стараюсь сохранить размер и шаг стиха, авторский стиль. И еще мне кажется, что это такие стихи, которые не читают в уединении вечером или в постели перед сном. Они должны звучать со сцены.

Беседовала Оксана Ширкина

 

Cсылка на источник / Link to source

Back